Не переставая быть богом

Однажды, находясь летом на своём неизменно-садовом участке, озаботился я более всего уничтожить всенепременнейше мешающий мне муравейник, который без всякого спросу обосновался прямо недалеко от моего дома и постоянно угрожающе рос. Я недавно свалил из города, и почти по-детски, настолько, насколько это было возможно в состоянии того взрослого человека, которым я уже давно был, радовался этому, наивно, хотя и небезосновательно полагая, что удалился, наконец, от ненавистной цивилизации, тра-та-та. И вот уже несколько дней я проводил в праздном безмолвном шатоброжении по участку. Соседи в это раннее апрельское время ещё не приехали, и не занялись ещё поголовно своими потогонными огурцами и бесконечными грядками, и мне никто не мешал, и не приходилось натянуто улыбаться, когда ты с утра бежишь по нужде в самый конец участка, а тут ещё с каким-нибудь Пётр Иванычем надо здороваться с непременной улыбкой, да еще про огурцы тебя спросят – когда сажать-то, мол, наконец, будешь? А то еще и про помидоры вполне могут...

Итак, соседей не было, и, хотя, зеленая изгородь между участками, долженствующая, по идее, охранять меня от плотоядно-сельскохозяйственных глаз соседей, а соседей от моих недоброкособлагих взглядов, еще не выросла, я всё же чувствовал некоторое подобие осуществления юношеских мечтаний о сваливании в Сибирь и об одиноком житие мое, тра-та-та. Да. О чем это я?

– Ну так вот, – сказал я, – заправляя пенсне под-шафе.

С самого что ни на есть утра выходил я на крыльцо, и, сладко потягиваясь, наблюдал за пустынным садом или огородом своим, фазендой, как его, хрен разберешь, чёрт ногу сломит. Ни тебе моркови, ни тебе огурцов и пуще баще каких ещё ботвенно-корнеплодных растений растений растений. Да здравствует чертополох! Революция начинается на садовых участках! Так думал я, пребывая в шутливо-игривом настроении с моим духом, который, по ходу, тоже решил устроить себе выходной и не особо домогался в эти дни со своими вечными смыслами духа с душком и иже с ними. В эти самые дни, да. Днём я вкусно и заправски заправлялся до отвала едой и нагло спал после этого, воображая, как в вонючей Москве всякие менеджеры по продажам ездят в свои постнодрючие офисы и стоят в пробках с утра до вечера на непременно грязных раздолбанных шоссе. И как всякие владельцы машин для среднего класса мечтают о машинах для высшего класса, а также об их, высшего класса, квартирах, жёнах и виллах, и думают, что тоже когда-нибудь станут такими, и совсем не мечтают о машинах для низшего класса, коими, несомненно, являются нынешние произведения нашего многострадального газ-, авто- какая-разница-какого прома. И вот посреди этого отшельнического великолепия надо же было затесаться одной маленькой, неважной вроде, но такой неприятной вещи. На голом, как я уже говорил, а может и нет, участке, и, кстати сказать, вовсе не шести, а целых 10-ти сотовом, соточном, как там, затесался беспрецедентный по сути своей муравейник величиной с Кузькину Мать! С метр с кепкой то есть. И жили в нем, как я смутно догадывался, не какие-то там мелкие подъедатели хлеба в затхлых московских квартирках, а натуральные лесные рыжие мурики, во те крест! И построили ведь прямо здесь, и никакое БТИ им не упёрлось!

Хотя им что крест, что по лбу, я решил всё же подойти однажды поближе и посмотреть, что это такое за чудо-горка виднеется вдали, заманчивая как Горки Ленинские. Ещё не дойдя до самого этого МРЭОвейника, я увидел «протоптанные» муравьями дорожки, которые вели от муравейника через весь участок, проходили где-то у самого синего моря, это в мечтах среднего класса, а в реальности у ветхого моего дома, и безвизово пересекая границу с Иванычем или Петровичем, опять забыл, уходили куда-то сквозь/на/через/нах участок ея/их. Мне это, надо сказать, как-то не понравилось прямо с первого сущего раза, должен заметить, кгхм. Вот, думаю, пойду я в ночное, босиком, чтоб осветлиться, просветлиться, помочиться тра-та-та, а тут мурик меня за ляжку - тяп! Так не пойдёт, думаю! И тогда вознамерился я немного исправить господний замысел, ну что же, он тоже может в конце концов или вконец ошибиться и муравейник поставить не на тот садовый участок который ему нужно, не на тот самый, который был во планах во его. И тогда воспылал я желанием да исправить труды яго. Но как можно было перенести муравейник? Можно было, конечно, найти огромный лист, подпихнуть его под их рукотворный оплот социализма и перенести к ивано-петровичу, всяко туда их дороги-пути ведут. Но социализм явно рассыплется, пока я его несть буду, да ещё я подумал, что вдруг он весит сто кг и не подниму я его, я ж не качок какой, вот ещё, делать мне нечего, тоже мне Арнольд, да-с. Тогда закралась у меня очень греховная по сути своей мысль об уничтожении данного муравейника. И я как прозрел – вот еще, переносить! Этих муриков там как людей в Москве – одним больше, другим тоньше, какая разница?! Но для начала я решил немного изучить свойства новых врагов своих. Чтоб потом в дневник непременно электронный, электронный беспеременно, занести надпись, да, что во мне сочетается не только революционер-передельщик собственности ЖКХ. Что кто-то ещё, да? Чтоб скудными московскими вечерами непременно бесснежной зимой читать потом о пути своём духовном, пройденном в аккурат на десяти сотках на даче и умиляться потихоньку самому себе, своей доброте, возвышенности, приобретённой мудрости, состраданию, воскрешению, воскресению, тра-та-та.

Так вот подкрался я как-то ввечеру к муравейнику, когда активность у них там чуть спадает, и пробок меньше, и где вялые муравьи тащатся домой с работы, кто с бревном, причём вовсе не в глазу, а на спине, кто с подругой, а кто с бутылкой в обнимку. Понятно – на то он и муравейник чтоб в обнимку, чтоб с бутылкой, да. Глядел я во все глаза и начал осознавать смутно, что мне это очень всё напоминает что-то. Но что? Никак я не мог понять, это в такой-то дали от всякой Москвы-Сортировочной. Я принёс раскладной стульчик, на котором в детстве с банкой на шее собирал я часами ненаглядную клубнику или смородину, и так проходили дни мои летние, а осенью ходил я по школам лицеистым. И вот, значит, разложил я стульчик и стал вникать. А они себе ползают там всё, с первого взгляду без толку и порядку, а если вдумчиво приглядеться, то в движении броуновском сём можно обнаружить вполне не броуновскую природу, а весьма обдуманную, продуманную, осмысленную. Может у них тоже партия всё за людей – то есть муравьёв – решает? Хотя нет, партии нынче не в моде, верно, демократия пошла уже. Но рассуждения о политике меня не интересовали, и вновь погрузился я в наблюдение. Созерцал я муравейник тот, пока совсем не стемнело. И, кроме того, совсем некстати сказать, укусили меня за ногу всё-таки. Я хлопнул по ней и злобно нагнулся, чтобы с самым решительным видом подбить гада, на таран, понимаешь, пойти рукой по отношению к нему, гаду, на таран рукой, да. И ведь самый рядовой, гад, видать, укусил, нет, чтоб родина-мать, самка-мать, как она там у них называется, с крылышками такая. Так можно было бы подбить её тараном, и наградили бы меня медалью за отвагу, за доблесть, сам Сталин бы руку пожал, хотя один хуй, медаль не из золота, продать за реальное бабло не реал – так думал я, пока не укусил меня злосчастный муравей тот и думы все моя попутал. Муравья, виновного в укусе моей ступни я не нашёл, а потому воспылал холодной ненавистью к цельной их народности, как к чеченам, какая разница, что один бомбу взорвал – виноваты все! А что, народная, мать, логика! И вот так же и я, даром, что за духовным вырождением приехал, решил уничтожить, загеноцидить, геноцвали, понимаешь, целую муравьиную народность! И всё же я тут вспомнил о боге, да, и решил им дать время до утра, пусть их грешники спят, думаю, а праведники не должны погореть в геенне-гигиенне бензинового огня. Бог же должен праведников муравьиных спасти, думал я. Хотя на бога надежды мало, думал я, может самому роль бога сыграть для них? Я ж караю, значит, и спасти должон. Так я решил предупредить всех праведных муравьев, что грядёт кара небесная. Для этой цели я нашёл на участке старую трубу, подставил её прямо к муравейнику и начал через неё вещать, прямо как в «Черном Обелиске», и пригрозил карой грешникам, и огнём, и полыменем, полесьем, лесьем, выменем, ля-ля, и чем там ещё. Погрозив так ещё минуты две, чем наверно разбудил всех лягушек в пруду, и неизвестно ещё, услышал ли зов трубный хоть один муравей, я, зачем-то ещё вспомнив международный день толерантности, введенный сгоряча ООН, пошёл спать со сладкими мыслями об утренней расправе, о самодельном утре муравьиной казни, понимаешь.

После этого я заснул крепким сном. Утро наступило быстро. Я встал, оделся и первым делом решил совершить задуманное, и даже завтрак со свиными отбивными подождёт! Я открыл гараж, где покоился старый дедовский мотоцикл «ИЖ Планета – 2», достал канистру с бензином и направился к муравейнику. Нагнулся, и хотел осторожно уже начать разливать бензин вокруг муравейника, чтоб взять врагов в огненное кольцо как курская дуга какая, как внимание моё привлек один муравей. Все остальные копошились, а этот как-то странно сидел, в небо уставившись. Все идут куда положено, а этот всё сидит, вперившись в небо. Может, он умер?  Чтоб лучше его разглядеть, я сбегал за сильным увеличительным стеклом, с помощью которого в детстве моём бесполезном я жёг тех же муравьёв, кстати сказать, через солнечные лучи, да. Я нагнулся с этой стеклолупой – да нет, усики шевелятся, губы что-то шепчут, и даже галстука на нём нет, в отличие от всех, видимо, всё-таки, значит, муравей муравью рознь. Через стекло я увидел также ужасающую картину бытности этих самых муравьиных народностей. Они вовсе не беспорядочно, а организованными толпами валили на работу, и одеты были все одинаково, может у них период СССР ещё не прошел? И за опоздание – штраф, а то и на каторгу. Но мой муравей всё сидел себе и оглядывал неприкаянное небо не попрекаемый. Неизвестно, видел ли он мое, божеское, то есть, небо, или он видел своё, которое ещё моему небу небо, но я, осознав вдруг всю бесконечную бесполезность приготавливаемого мной действия, не переставая быть богом, направился в гараж, поставил там канистру на место, вышел, запер дачу, и, забыв напрочь про наглухо отбитые свиные пробивные всякие, уехал в ненаглядную Москву, где, как я неожиданно вспомнил, лежал у меня на рабочем столе неоконченный рассказ. Делом надо заниматься, товарищи, и вообще, не на свою территорию забрёл, понимаешь. Да не муравей, а я, ясное дело, да. Тра-та-та-та-та. Та.

19 ноября 2009